Крымское Эхо
Архив

Разрушенная история

Разрушенная история

В Севастополе снесли старинный дом, в котором…
Недавно в Севастополе произошла одна история, на которую вначале не обратили особого внимания. На мысе Хрустальный, что в центре города, где ведется строительство гостиничного комплекса, снесли старый дом. Небольшой такой, одноэтажный, неказистый с виду. Стоял он возле городского пляжа, и размешалась в нем водно-спасательная станция. И, конечно же, этот дом помешал коммерсантам, возводившим на пляже свою железобетонную верхотуру. И что? — снесли они его.

Когда со строительной площадки вывезли обломки стен, неожиданно встрепенулись журналисты. «Что за дом? Зачем его разрушили? Может, он представлял историческую ценность?», — спрашивали они чиновников. И выяснилось, что этот дом, как заявляет руководство городского Совета, являлся коммунальной собственностью, никакого разрешения на его списание депутаты не давали, и все, что произошло, выглядит теперь как самоуправство.

.

Вид на мыс Хрустальный в Севастополе


Разрушенная история
Городская же администрация отмахивалась: дом, конечно, старый, относится к позапрошлому веку, но никакой исторической и архитектурной ценности не представляет. Вяло так шла эта перебранка на страницах местной прессы. Вяло потому, что дело-то сделано — дом разрушен, остатки его вывезли, строительство продолжается, мыс Хрустальный преображается. Да и президентские выборы на излете, того и гляди, портфели начнут делить, кого куда назначать — это, согласимся, для чиновников важнее. Тем более, что дом действительно такой уж особой исторической ценности не имеет. В царское время военные хранили в нем артиллерийское хозяйство, в советские годы там была таможня, а после войны спасатели размещались, следившие за купающейся публикой. Ну, снесли и снесли, не будем на этом копья ломать. Жалко, конечно, дома, но былого уже не вернуть. Так думал и автор этих строк.

Но буквально несколько дней назад я встретился с одним севастопольцем, которого зовут Борис Григорьевич Охота, и его рассказ заставил меня совсем по-другому взглянуть на всю эту историю со старинным домом.

Здесь был дом, в котором жил со своими родителями Б.Г. Охота»
Разрушенная история
В мае 1944 года, когда Севастополь освободили от фашистских оккупантов, маленький Борис Охота — а было ему тогда всего пять лет — приехал вместе с матерью в этот город. Куда отца его, командира зенитного дивизиона Григория Матвеевича Охоту, как принято у военных, передислоцировали из Скадовска для обеспечения охраны Севастопольской бухты. Одна из батарей капитана Охоты располагалась на мысе Хрустальном, а в единственном тогда, оставшемся целым после бомбежек доме — в том самом, который строители разрушили, — они и поселились. Дом, повторюсь, был небольшой. Борис Григорьевич помнит, что жили они в трех комнатах. В одной располагались отец с матерью, в другой спал он, третья же комната, самая маленькая, была что-то вроде кухни. Первое время стекол в окнах не было, так бойцы притащили какую-то пленку (они называли ее почему-то «гитлеровской кишкой», вспоминает Борис Григорьевич) и затянули ею оконные проемы. Потом уже появились стекла.

«Это был самый яркий период моей жизни, — рассказывает Борис Охота. — Наш дом находился на таком месте, откуда все было видно. Я помню, например, как тралили бухту перед возвращением в Севастополь кораблей Черноморского флота. Помню, как в ноябре 45-го возвратилась эскадра — люди высыпали на берег, кричали, плакали, морякам махали…».

 

Что осталось от дома, в котором выступал Поль Робсон


Разрушенная история
Борис Охота помнит и бойцов зенитной батареи, с которыми его отец воевал с самого начала Великой Отечественной войны. А начинал свою воинскую службу Григорий Матвеевич Охота в Севастополе и был он, кстати, одним из тех зенитчиков, которые 22 июня 1941 года в 3 часа 15 минут открыли огонь по немецким самолетам. Как известно, еще война не началась, а немцы уже стремились заминировать Севастопольскую бухту, чтобы корабли из нее не вышли. Отец Григория Охоты, считай, легендарная личность, коль сделал первый выстрел в Великой Отечественной войне…

Итак, Борис Григорьевич помнит зенитчиков своего отца. Жили тогда все дружно, у отца часто собирались офицеры. От дома к батарее вела тропинка — пять минут и Боря уже там, у орудий. От командного пункта в их дом протянули телефон. Маленький Борис и сам иногда звонил на батарею. Покрутит ручку коммутатора, и слышит на другом конце провода: «Товарищ командир, вас сын зовет…»

Юный Борис Охота со своими родителями
в послевоенном Севастополе»

Разрушенная история
О чем говорили офицеры, когда собирались у отца, Борис Григорьевич не помнит. «Что говорили они, меня это не интересовало, но всегда, помню, очень весело было. Жизнерадостные люди были, верили в победу…»

В том самом доме Борис Охота застал и День Победы. «Я очень хорошо помню этот день. Было утро… (Борис Григорьевич волнуется, комкает горло) Помню, телефонистки из дивизиона толпой влетели в дом… мать обнимают, кричат: «Победа! Победа!» (Охота, не скрываясь, плачет.) Это то, что запоминается на всю жизнь… Да, шла война, мы к ней привыкли, но тот день — как яркая вспышка!»

Вечером 9 мая, по словам Бориса Охоты, все севастопольцы пришли на Графскую пристань. На всех кораблях зажглась иллюминация, ото всюду стреляли, светло, как днем, стало. На площади — бочки с вином, все пьют, напиваются, комендант приказал пьяных не забирать, а развозить по частям — праздник ведь какой, четыре года, считай, его ждали! «Весь город гудел, днем началось и всю ночь веселье длилось…»

 

Н.Зубаков, аккомпанировавший П.Робсону


Разрушенная история
Во время Ялтинской конференции, Борис Григорьевич помнит, в Севастопольскую бухту пришел американский пароход «Виктория». И американцы бросили якорь на виду у дома, где жила их семья. Охота рассказывает: севастопольцы с интересом наблюдали, как с парохода спустили на воду катер, как этот катер подошел к берегу, потом — вот чудеса! — катер вдруг выехал на берег и… поехал по суше! Оказалось, амфибия. Такой штуки в те годы советские люди и не видели. Потом американцы без конца шныряли по Севастополю на своих амфибиях, их видели везде, где можно, и всюду они угощали мальчишек шоколадом и конфетами.

«…Что интересно: моя мать видела всех троих — Рузвельта, Черчилля и Сталина. Она случайно оказалась в городе и рассказывала, что на проспекте Нахимова остановился кортеж, и вдруг — выходят Сталин, Черчилль… Потом вытащили коляску для Рузвельта. Стояли они несколько минут. Сталин что-то показывал Черчиллю, по развалинам рукой водил, тот кивал головой, а потом все сели в машину и уехали. Об этом, кстати, нигде не было информации, что они приезжали в Севастополь…»

Борис Охота возле того места,
где находился дом, в котором он жил»

Разрушенная история
Отец Бориса Григорьевича Охоты, нужно знать, тоже обеспечивал безопасность Ялтинской конференции. Его зенитные батареи стояли где-то в горах, вблизи Ливадии. Отец часто исчезал из дома, куда — не говорил, все стало известно лишь много лет спустя. Но что помнит Борис Григорьевич: когда встреча «большой тройки» закончилась, американцы организовали на «Виктории» прием для советских офицеров, обеспечивающих безопасность конференции. На тот прием позвали и отца Охоты, и произошла на «Виктории» такая забавная история.

«Отец рассказывал, что там было. Был фуршет. Наши офицеры чувствовали себя неловко. Подавали какие-то непонятные блюда. Как их кушать, никто не говорит. Какие-то лопаточки, вилочки… Наши ведь привыкли — ложка за голенищем… Поэтому они все это пропускали, в основном, пили. Да и закуска непонятная — перья какие-то, крылья… Прием длился до двух часов ночи, когда отец с товарищами пошел в гардероб, оказалось, все пуговицы на их шинелях отрезаны. Поначалу они не поняли, в чем дело, потом стало ясно — америкосы на память, на сувениры срезали — пуговицы и звездочки с фуражек. Потом на амфибии их отвезли на берег, и все они — к отцу. Первое, что сделали — «Григорий, борщ у тебя есть?» Только дома у нас и наелись. И спать легли. А утром мать попришивала им пуговицы…»

 

Поль Робсон. Фото 1945 г.


Разрушенная история
Был на «Виктории» и такой случай. «Мой отец шикануть захотел, решил в буфете сигарет купить. И расплатился червонцем, нашим советским червонцем. А потом идет по городу, а знакомый особист кричит с «виллиса»: «Гриша, а ну иди сюда!»
И такой у них был разговор.

— Ты на банкете, Гриша, был?
— Был.
— Сигареты покупал?
— Покупал.
— А какими деньгами расплачивался?
— А я что, помню, какими расплачивался?
— Червонцем ты расплатился, Гриша. Ты что, не знаешь, что наши червонцы… В общем, смотри у меня!

Оказывается, советские червонцы обеспечивались тогда золотом, но не все об этом знали…

Поль Робсон. Фото 60-е годы»
Разрушенная история
И здесь, уважаемые читатели, мы подступаем к самому, может быть, интересному месту в повествовании Бориса Григорьевича Охоты.

«…а еще я помню — летом 45-го это, кажется, было. Приезжает к нам какой-то громадный дядька, черный такой… Поль Робсон, сказали. С ним белая женщина — конферансье и переводчица. И все солдаты с табуретками и скамейками — в наш дом. Столько навалило народу, что и в комнатах не помещались, в дверях стояли, через окна со двора слушали. И этот Робсон пел песни, а аккомпанировал ему Николай Зубаков, пулеметчик с батареи отца, он с 41-го года вместе с ним воевал. Баянист, самоучка, никакой консерватории не кончал, а перед войной в Артеке выиграл музыкальный конкурс.

…Как это выглядело? Зубаков сидел на табуретке с баяном, а Робсон стоял. И Зубаков, только Робсон начинал петь, тут же на слух подхватывал мелодию. Робсон разные песни пел. Много было таких, половина которых на русском, другая половина — на английском. Блюзы какие-то. Комната небольшая, Робсона слышно хорошо. Споет — солдаты аплодируют ему. Потом запел «Широка страна моя родная», все подхватили и стали петь вместе. Эту песню он в самом конце спел…»

— И вы пели?
— И я, конечно, пел.

«… а после концерта устроили на нашей кухне небольшое угощение. Кок с батареи что-то принес, отец что-то по стаканам разлил, а мать оладьи нажарила. Робсон, помню, ел эти оладьи и очень хвалил их…»

— Оладьи со сметаной были?

— Нет, не было тогда в Севастополе сметаны… Потом за Робсоном приехала машина и он уехал.

После войны Николай Зубаков вернулся в свой Гурзуф, где до самой пенсии работал в «Артеке» баянистом. «Там он и умер, а когда я списался с его сестрой и спросил, рассказывал ли Николай о том, как аккомпанировал Полю Робсону, та писала, да, рассказывал. И у меня была даже мысль пригласить ее в Севастополь и показать дом, где вся эта история произошла… Не успел, никогда теперь этого уже не будет, ничего не осталось от нашего дома …»

… В том самом доме на мысе Хрустальном семья зенитчика Охоты жила чуть больше года. В 1945 году они переехали на Северную сторону города, там и жили. Уйдя на пенсию, Григорий Матвеевич Охота работал завхозом на одном из предприятий города. Умер в 83-ем. На работе его уважали, когда хоронили, даже объявили нерабочий день.

Теперь Борис Григорьевич горюет, говорит, должны же были какие-то соответствующие службы сохранить для города дом, в котором выступал знаменитый американский певец и актер Поль Робсон. А ведь он, Робсон, когда шла война, организовывал помощь для Советского Союза. «Я всю ночь не спал, когда узнал, что мой дом разрушили…»

Вот такая история с этим домом. Что теперь сказать после этого? Ничего нового, что зачастую бывает у нас, в принципе, не произошло. Эка невидаль, скажут некоторые, дом, как дом, ничего особенного. Но другие, уверен, опечалятся, будут… а-а, ладно, что об этом! Нам ведь не привыкать. По поговорке ведь живем — «Что имеем, не храним, потерявши, плачем».

 

Фото автора, из архива Б.Г.Охоты и из и-нета

 

[url=http://www.sevastopolpesni.narod.ru/]Здесь подробнее об авторе >>[/url]

Вам понравился этот пост?

Нажмите на звезду, чтобы оценить!

Средняя оценка 0 / 5. Людей оценило: 0

Никто пока не оценил этот пост! Будьте первым, кто сделает это.

Смотрите также

Ради общей цели

Здравствуй, совок!

Ольга ФОМИНА

Землю получит только 40 процентов граждан Украины

Ольга ФОМИНА

Оставить комментарий