Крымское Эхо
Архив

Оловянная ложка и серебряная медаль

Оловянная ложка и серебряная  медаль

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

Держись, Володька!

Этот призыв Володя Хрущев в своей довоенной жизни слышал, пожалуй, чаще всего. Когда учился плавать на мелководье в Приморке под Таганрогом. Когда занимался в морском клубе ростовского ОСОАВИАХИМА. Когда сидел на руле клубной яхты. Когда хо^дил с рыбаками во время путины к противополож^ному берегу Азовского мо^ря. Романтика моря, свежесть морского воздуха, ко^торым был просолен, на^верное, насквозь, романы Стивенсона и Жюля Верна, несомненно, способствовали прочности сделанного выбора.

B военкомате, правда, ре^шили по-другому: закален^ные парни, тем более подкованные политически — комсорг класса и редактор школьной стенгазеты что-то все-таки значит — нужны не только на флоте.

Когда в соответствии с приказом Наркома обороны маршала С. Тимошенко зимой 41-го десятиклассникам выдавали приписные свидетельства, военком, прямо посмотрев Володьке в глаза, сказал:

— Будешь служить в войсках НКВД. Окончишь десятилетку — пошлем тебя учиться на военного следователя. Ты знаешь, как это почетно? Мы одного из ста берем! А что флот? Ни^чего особенного…

Володька отбивался.

В конце концов, Михаил Александрович Чебурков на^шел «компромисс»:

— Ладно, особые отделы и на флоте есть. Будешь во флотской форме ходить…

— Да не форма, море мне нужно!

— Значит, будешь служить на корабле, — резюмировал военком.

21 июня, в субботу, в 78-й ростовской школе был выпускной. Рассвет «новой, большой жизни» встречали на берегу Дона, пели, шутили, смеялись. А в это время уже бомбили Киев, Брест, Севастополь. Рассвет взрослой жизни был окрашен багрово-кровавым цветом.

Вызов в военкомат был вполне естественным. В голове рой мыслей: куда направят? Ясность внес все тот же военком Чебурков:

— Знаешь что, Володя, выпускай стенгазету. Нари^суй карикатуру на Гитлера, стишата придумай, в общем, пофантазируй.

Так появилось первое «произведение» времен вой^ны — по голове Гитлера бил молот с красной звездой.

По черепу Гитлера-гада
Ударил военный заем…
Жестоко, без всякой пощады
Мы займом захватчиков бьем.»

Приняв сей труд, Чебур^ков сказал:

— В августе придет раз^нарядка в Кутаисское учи^лище НКВД. В Грузии бы^вал?

— А как же флот?

— Я ж тебе сказал: по^том пойдешь, куда хочешь.

Месяц пролетел в беготне — призывники, в том чи^сле и Володя, разносили повестки мобилизованным. На^стал день, и ему принесли повестку.

— Ну что, моряк, пойдешь на флот? — без тени иронии спросил Чебурков. И, не дожидаясь ответа, добавил:

— Сегодня в 6 вечера по^езд отходит… Впрочем, по^ка будете ехать… Ладно, поедете в Севастополь через Новороссийск — пойдете морем. Ты и еще один паренек — Коля Ишков — будете служить в частях ТОС (чуть позже стал понятен смысл этой аббревиатуры — «техника особой секретно^сти»).

Нас тридцать и все — ростовчане —
Команда «сто семьдесят семь».
У всех рюкзаки за плечами,
И наголо стрижены все.
И все по-мальчишески рады,
Что нас направляют на флот,
Что ждет нас на рейде эскадра,
И форма матросская ждет.
И разве подумать могли мы,
Влюбленные в море сполна,
Что силою неумолимой
Нас бросит на сушу война?»

Из Новороссийска транспортом «Курск» дош^ли до Феодосии без осо^бых приключений, хотя и бомбили по пути. Оттуда на гидрографе «Галс» добрались до Ялты, а затем на тральщике «Щит» пришли в Се^вастополь — в город-кра^савец, которым Володя бредил с детства. Прямым ходом — в экипаж. Накормили, помыли, переодели: вот она, долгожданная тельняшка — морская душа, а вот — бес^козырка, а вот и боевое оружие — трехлинейка об^разца 1891/30 года за номером 05316412…

В октябре, когда из уст в уста, как в Гражданскую, как пароль, стало передава^ться слово «Перекоп», краснофлотцы, готовившиеся вступить на стальную кора^бельную палубу, получили по триста патронов, по 4 «лимонки» и «РГД», полный вещевой аттестат и команду: «Вперед!». Среди трех тысяч бойцов 7-й брига^ды морской пехоты ЧФ был и краснофлотец Володя Хру^щев.

Перекопскую славу удвоим —
Здесь сражались наши отцы.
В Крым германцам пути мы закроем
Перерубим фашистам «концы».»

24 октября командование войск Крыма предприняло контрудар в районе Воронцовки. Жестокие бои продо^лжались несколько дней, но отбросить противника не удалось. Наши войска ста^ли отходить в степные районы Крыма. А 29 октября началась оборона Севасто^поля. С 12 ноября Володя Хрущев — в боях, среди бойцов 54-го Разинского полка легендарной 25-й Чапаевской дивизии. В составе взвода разведки он провое^вал до конца февраля 42-го года. О тех жарких месяцах, в течение которых враг два^жды шел на штурм черномо^рской твердыни, напоминают не только хранимые памятью детали событий и имена однополчан, но и шрамы от двух ранений, а также оловянная ложка, ко^торая декабрьским утром 1941 года выпала из-за раструба короткого сапога немецкого обер-ефрейтора, убитого на Мекензиевых горах. А еще — серебряная медаль «За отвагу». Ложку он пронес через всю войну — через горячие дни обо^роны Севастополя и лагеря для военнопленных. А медаль за добытого «языка» Вла^димиру Ивановичу Хруще^ву вручили в военкомате лишь нака^нуне 50-летия Победы. Че^рез 54 года…

Навсегда в память вреза^лось и самое тягостное — кошмар последних дней обороны и два с половиной го^да плена.

 

Блокнот и беспартийность

 

 

Тревожат память огненные были,
Последний бой в штыки наперевес,
В бессмертие матросы уходили
На раскаленном мысе Херсонес.»

В конце 60-х Владимир Иванович Хрущев впервые после войны побывал в возрожденном Севастополе. Как водится — экскурсии, посе^щения памятных мест. У мемориала в честь героических защитников города-героя группа туристов слушала рассказ экскурсовода. Уста^лая женщина в очках за^ученно говорила:

«Начиная с первого по тре^тье июля сорок второго года, защитники Севастополя бы^ли эвакуированы на Большую землю…».

Обидно, больно и горько было слушать такие расска^зы-небылицы…

В свое время военный жу^рналист, тогда еще полков^ник В. Филатов написал: «А что есть «темное пятно», допустим, из времен Великой Отечественной войны? Это часто самое горькое наше, самые горькие и трагические уроки, за которые заплаче^но большой кровью и мно^гими смертями. Их тем бо^лее надо знать, чтобы они не повторились и сегодня, за^втра, послезавтра, никогда».

Пожалуй, сейчас нево^зможно назвать имени че^ловека, первым попытавше^гося донести до широкой об^щественности всю правду о последних днях обороны Севастополя. Но, несомненно, одним из первых был В.И. Хрущев — ветеран и инва^лид войны, журналист, защитник Севастополя, находившийся на рубежах его обороны с первого до последнего дня. Об этом он написал в своей работе «Трагедия под скалами Херсонеса» еще на заре «глас^ности» — в 1987 году.

«Севастополь был захва^чен, но севастопольцы продолжали сражаться. Бывшие полки и бригады, наспех све^денные в роты, отошли к Херсонесскому мысу, вдава^вшемуся в море западнее города. Это был последний рубеж. За спинами тысяч севастопольцев плескались вол^ны. Кончались патроны и гранаты. Заняв оборону в какой-то сотне метров от об^рывистого берега, моряки и солдаты штыками отбрасывали атакующих немцев. В неистовой злобе враги засы^пали снарядами, бомбили прибрежную полосу. Снова шли на приступ и снова откатывались назад. Силы севастопольцев удваивала вера в то, что за ними при^дут, вырвут их из когтей смерти родные корабли. Но они все не приходили…

Когда сводка Совинформбюро сообщила, что 3 июля оставлен Севастополь, отча^янный бой у Херсонесского мыса только разгорался. При^жатые к обрывам цепи севастопольцев редели, но с невиданной стойкостью отби^вали бешеный натиск врага. И так несколько кровавых дней и ночей.

Наконец, рассвирепевшим захватчикам удалось про^рвать последнюю линию обороны севастопольцев. Тыся^чи израненных, измученных бойцов вынуждены были спуститься к морю, под нависшие скалы. На узенькой, омываемой волнами прибрежной полосе, от Херсонесского маяка до 35-й береговой батареи, укрылись остатки войск. Убежищем для них служили естественные пещеры и ниши, образовавшиеся от ветров, вымытые волнами. У большинства уже не было патронов. Но севастопольцы и здесь, в совершенно безвыходном положении, продолжали отбиваться от бесчисленной своры фашистов. Это покажется невероятным, но еще больше недели гитлеровцы не могли сломить сопротивление фак^тически безоружных севастопольцев».»

Сутки, дни и ночи, слились в одну сплошную мглистую пелену. Сверху последних севастопольских защитников засыпали гранатами и минами, спускали вниз ящики со взрывчаткой и подрывали ее. Утром почти к урезу воды подходили немецкие катера и расстреливали наших моряков. В ходе очередного боевого столкновения «досталось» и Володе — что-то рвануло, потерял сознание. Когда оч^нулся — все тело болит, хотя ран открытых и не бы^ло, но на ногах стоять не мог.

— Держись, браток, все будет нормально, — подбо^дрил его какой-то краснофлотец.

Это «держись» в течение всей войны он слышал еще не раз — и по отношению к себе, и к другим. Да и сам не раз просил «брати^шек» не падать духом.

«Лишь когда у последних севастопольцев окончатель^но иссякли силы и большин^ство находились в беспамят^стве, их стали брать в плен. Именно брать. Никто не поднял руки, никто не сда^лся по своей воле».»

Кое-как добрели с Херсонеса до Бахчисарая. Ноги, как ватные, подгибались, благо, братишки не дали упасть — поддерживали под руки. Все в бинтах, окрова^вленные, грязные. Колонна пленных растянулась на не^сколько километров — хвост был в Инкермане, а голова уже далеко за Бельбеком. На этот счет есть разные цифры, но многие сходятся на том, что в плен попали больше шестидесяти тысяч наших бойцов и краснофло^тцев.

Дошли до Бахчисарая. Там пережили первые две недели кошмара плена. Лагерь, в котором поместили тысяч тридцать пленных, был разбит между берегом какого-то пруда и отвесным горным склоном. Ни бараков, ни навесов — одна колючка, натянутая в пяти метрах от такой близкой, но такой далекой — пресной воды.

От палящего июльского солнца распухали языки и плавились мозги. Пленные, изнемогая, мерли, как му^хи. Началась дизентерия…

А кормили так: на третий день в первый раз пригнали полевую кухню. Десяток пленных, обливаясь потом, вкатили ее на территорию лагерной зоны. «Меню» — распаренные отруби, залитые холодной водой. Первый раз дали воды — черпали ее из полевой кухни, кто чем мог: пилотками, бескозырками, изредка — мало у кого уцелевшими — котелками. Так «кормили» дня три-четыре. А на седьмой день привезли какой-то жидкой каши из горелой, пахнущей керосином пшеницы. Два раза дали воды. Кое-что перепало и Володьке, благо, был он обладателем консервной банки…

Сказать о том, что было тяжело, — не сказать ничего. Охрана — крымские татары — зверье. В немецкой форме синего цвета, желтая повязка на рукаве — «полицай», у каждого плетка. Не так посмотрел — по спине.

В бахчисарайском лагере была маленькая клетушеч^ка, а в ней — политработники и евреи. Каждый день клетка набивалась до отказа — выдавали комиссаров свои же, сволочи. По утрам их расстреливали. Был там один полицай-«специалист». Выстраивал пленных и всех «подозрительных» «отсеивал». Как-то «вычислил» он и одного политрука. На рукаве выгоревшей на солнце гимнастерки отчетливо был виден силуэт «комиссарской» звезды. Лет тридцать было ему. На плечах — почти но^вая фуфайка… Погнали их к забору, изрешеченному после многочисленных расстрелов. Проходя мимо, погля^дел он на Володьку, снял фуфайку и бросил в руки:

— На, дружище, она мне больше не понадобится…

Владимир Иванович, рас^сказывая об этом, вдруг за^молкает и прикрывает ла^донью глаза. Из-под нее по щеке катится слеза. Те мгно^вения врезались в память восемнад^цатилетнему пареньку на всю жизнь…

Недели через две по^грузили на грузовики, и — на станцию. К тому времени Володьке стало невмоготу — ноги распухли, передви^гался еле-еле, да и то на ко^стылях. Но, слава Богу, его, как многих раненых, не рас^стреляли. В Симферополе в каких-то овощехранилищах продержали до конца августа. Стало чуток полегче — два раза варили баланду: немытая припорченная картошка, морковка, немного пшенца или чечевицы, кусочек горелого хлеба и чай из травы. Воды, правда, было вдоволь. В начале сентября погрузили всех в эшелоны — набивали в вагон по 60-80 человек.

Повернуться негде, духота. На станциях выгружали из вагона мертвых. Буханку хлеба ниточкой делили на двадцать человек.

Дорога из Крыма в Дне^пропетровск заняла трое су^ток. Там — «сортировка». Раненых отбирали, а потом расстреливали.

— Держись, браток, — сказал земляк-санитар. — Не подавай виду, что тяже^ло тебе.

После Днепропетровска были лагеря во Владимире-Волынском, Каменец-Подольском, Холме, Сувалках, Торне. Бывало всякое: не раз приходилось смотреть смерти в глаза, но выруча^ли друзья, случай и стре^мление выжить. Когда ста^ло совсем худо, Владимир Хрущев попал в блок для больных, откуда в больши^нстве случаев была одна дорога — последняя. Лагер^ный врач Максим Моисеевич Гордон, знаменитый нейрохирург, профессор, сам ос^тавшийся в живых благода^ря удачно сделанной опера^ции одному из любимцев фюрера, осмотрев Володьку, сказал:

— Этого парня надо спасти — он стихи пишет…

Володька действительно писал стихи. Конечно, сейчас они покажутся весьма несовершенными и наивными, но тогда они были «стреляющим» оружием, помогали выжить.

Осень мрачная и хмурая,
Ходят пленные понурые,
Тяжко как.
Осень пленная, холодная,
Осень пленная, голодная,
Всюду мрак…
Листья желтые и красные
Наземь падают, несчастные,
Погляди…
Всюду проволка колючая,
Провались ты, осень злючая!
Пропади!..»

(«Осенний мотив».
Каменец-Подольский, октябрь 1943 г.)

В стихах — страдание и надежда, воспоминания о ро^дном городе, посвящение друзьям и врагам, мечты и даже любовь. Четырежды Володя восстанавливал по памяти то, что сочинил за время войны, записывая сти^хи в маленький блокнотик. Эта маленькая книжечка передо мной. Выгоревшая об^ложка, пожелтевшие листки. Не выцвели чернила — лишь слегка поблекли. А чернила — разведенная са^жа. Перышко выменял на половину хлебной пайки у полицая-украинца, прикрепил его ниткой к палочке. Берег эту «ручку», как зеницу ока.

Когда я листал этот чу^дом уцелевший и сохранен^ный блокнотик, вспомнил о «Моабитской тетради» Му^сы Джалиля. Конечно, сти^хи Володи Хрущева — это не литература в классичес^ком понимании, но сколько в них жизненной силы! На^до ли говорить, как и чем рисковал двадцатилетний парень, храня эту книжи^цу, осмеливаясь писать и рисовать в ней карикатуры. И что самое интересное — ни^кто не «заложил», хотя по^длецы за лагерной колюч^кой не переводились.

23 января 1945 г. стал вторым днем рождения не только для Володи Хрущева, но и для тысяч других узни^ков лагеря военнопленных в польском Торне — в го^род вошли советские войска. Но освобождение не дало свободы…

До октября 1945-го «ре^патриированных» подлечи^вали, а потом — вновь эше^лон и долгий путь в ураль^ский Нижний Тагил. Три тысячи бывших пленных по^пали на знаменитый Нижне^тагильский металлургичес^кий, давший во время войны металл для 35 тысяч тан^ков. Работали на фоне «фи^льтрации» — по ночам ра^ботала московская фильтрационная комиссия. Лишь через несколько месяцев прошедшим по системе перекрестных допросов выдали справку: «Прошел фильт^рацию». Стойкие бойцы, мученики, пережившие кош^мар фашистской неволи, на Родине были встречены подозрением и недоверием. Впрочем, выдавал же кто-то политруков…

Зимой из Ростова приеха^ла мама — Екатерина Самойловна, к слову, бывшая депутатом, кавалером двух орденов, заслуженным учите^лем РСФСР. Два дня уго^варивала она начальника управления полковника Плюснина: «Отпустите сына домой, как за себя ручаюсь за Володю…». Полковник, провожая ее, обнадежил: «Что смогу — сделаю. Я вам верю, и ему — тоже. Читал я его стихи…».

Пролетел февраль, прошел март. Володю Хрущева, ус^певшего уже несколько раз опубликоваться в заводской многотиражке и рекомендо^ванного для поступления на филологический факультет Молотовского университета, вызвал Плюснин:

— Вот что, Хрущев. До^мой еще никому не разреше^но ехать. Есть даже дирек^тива — молодежь никуда не отпускать: ссуды выделять, помогать с жильем, чтобы здесь, на Урале, оседали… Плевал я на директивы. Хва^тит тебе мыкаться. Я твоей маме поверил. Ты за^служиваешь, чтобы вернуть^ся на родину. Я плакал, ко^гда читал твои стихи… А в цехе скажешь, что идешь по этапу дальше, на Север…

В родном городе он ока^зался ровно через год после Победы.

Следующим летом фронтовик В. Хрущев стал студентом Ростовского пединститута. Во время учебы и после нее не скрывал, что был в пле^ну. К плененным в Севасто^поле, в сравнении с други^ми, отношение было снисхо^дительнее. Видимо, по ли^нии госбезопасности были даны соответствующие ука^зания. Но «дело» Хрущева — об этом мне говорил сам Владимир Иванович — наверняка пылится в ка^ком-нибудь сейфе нынешней российской ФСБ. И это, вку^пе с «пленным» прошлым, так и не позволило журна^листу Владимиру Ивановичу Хрущеву вступить в партию — тогда стремление к это^му было его жизненной по^требностью и служебной необходимостью. Какая-то надежда появилась после ХХ съезда КПСС, но вскоре она растаяла. В партию до^рога была закрыта навсег^да. Пожалуй, в этом была главная, но определившая во многом послевоенную судьбу Владимира Хрущева несправедливость.

Работать неустанно хочу я,
словно черт,
Но по анкетным данным
всегда лечу за борт.»

Так и отработал ветеран три десятка послевоенных лет в печати на вторых и третьих ролях, хотя, безусло^вно, был достоин большего — это он доказал своим пе^ром. Чтобы убедиться в этом, достаточно перелистать стра^ницы его поэтического сбо^рника «Потомству в пример», выпущенного в 1989 году политуправлением КЧФ.

В 90-е Владимир Ивано^вич вышел на давно заслуженный отдых, но мысли его, по^мыслы и дела всегда были о Севас^тополе и с Севастополем. Они — в его стихах. К слову, еще в 1962-м они впервые увидели свет на страницах черноморского «Флага Родины».

Каждый раз, приезжая в родной Ростов, я встречался с ветераном, «настоящим» защитником Севастополя. Прощаясь с ним, я обязательно говорил: «Держитесь, Владимир Иванович!». Теперь, увы, говорить эти слова некому…

В конце прошлого века в миллионном Ростове-на-Дону проживало шесть кавалеров медали «За оборону Севастополя». Сколько их осталось нынче, накануне 65-летия Великой Победы?

 

На фото вверху —
Сергей Горбачев, капитан 1 ранга,
кандидат политических наук,
член Союза писателей России,
ученый секретарь
Военно-научного общества ЧФ

 

Вам понравился этот пост?

Нажмите на звезду, чтобы оценить!

Средняя оценка 0 / 5. Людей оценило: 0

Никто пока не оценил этот пост! Будьте первым, кто сделает это.

Смотрите также

Три составные части Армянска

Олег ШИРОКОВ

«Мы радовались, что были нужны людям»

Что такое «органические продукты?»

Олег ШИРОКОВ