Михаил Салтыков-Щедрин: «Что же, наконец, такое этот патриотизм?»

ИНТЕРВЬЮ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО. ИЛИ БЫЛО?

27 января исполняется 200 лет со дня рождения Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина – классика великой русской литературы, произведения которого известны, пожалуй, каждому гражданину России. Таких писателей, согласитесь, очень мало. Навскидку: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский, Тургенев, Чехов, Шолохов, Булгаков, Ильф и Петров, да, может, и все. В Пастернаке или Солженицыне – не уверен.

Наиболее известные произведения Салтыкова-Щедрина – сказки «Премудрый пескарь» и «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил». А еще есть «История одного города», «Господа Головлевы», «Дикий помещик», «Карась-идеалист», «Либерал» и т.д., и т.п.

Самый круглый литературный юбилей 2026 года в России отмечают на государственном уровне, по личному указу президента Владимира Путина. И правильно делают. Салтыков-Щедрин – писатель чрезвычайно злободневный, да к тому же коллега не только наших писателей и журналистов, но и наших чиновников – рязанский и тверской вице-губернатор, действительный статский советник.

Ну а я накануне двухсотого дня рождения классика заглянул к нему… в книжки – почитать-поговорить о России и ее пороках, которые он знал едва ли не лучше всех в стране. Не все же, в конце концов, говорить об успехах и достижениях. Я задавал вопросы, а Михаил Евграфович отвечал на них словами из своих произведений.

— Михаил Евграфович, после начала специальной военной операции у нас в стране наблюдается настоящий патриотический бум. Однако в то же время, кажется мне, за всей этой патриотической риторикой нет-нет да и прячутся жулики и проходимцы. Тем более, что еще совсем недавно некоторые из них «проповедовали» едва ли не противоположные идеи, а сейчас им циркулярно велели стать патриотами, ну они и рады стараться. Так ли это?

— Что же, наконец, такое этот патриотизм, которым всякий так охотно заслоняет себя, который я сам с колыбели считал для себя обязательным и с которым, в столь решительную для Отечества минуту, самый последний из прохвостов обращался самым наглым и бесцеремонным образом?

В первый момент всех словно пришибло. Говорили шепотом, вздыхали, качали головой и вообще вели себя прилично обстоятельствам. Потом мало-помалу освоились, и каждый обратился к своему ежедневному делу. Наконец всмотрелись ближе, вникли, взвесили… Всякий спешил как-нибудь поближе приютиться около пирога, чтоб нечто урвать, утаить, ушить, укроить, усчитать.

Рядом с величайшей драмой, все содержание которой исчерпывалось словом «смерть», шла позорнейшая комедия пустословия и пустохвальства, которая не только застилала события, но положительно придавала им нестерпимый колорит. Люди, заведомо презренные, лицемеры, глупцы, воры, грабители-пропойцы, проявляли такую нахальную живучесть и так укрепились в своих позициях, что, казалось, вокруг происходит нечто сказочное. Не скорбь слышалась, а какое-то откровенно подлое ликование, прикрываемое рубрикой патриотизма.

— Так, значит, справедливо некоторое количество нашей интеллигенции бежало из страны и выражает неудовольствие тем, что делается в России?

— Надо сказать правду, в России в наше время очень редко можно встретить довольного человека. Конечно, я разумею исключительно культурный класс, так как некультурным людям нет времени быть недовольными.

Кого ни послушаешь, все на что-то негодуют, жалуются, вопиют. Один говорит, что слишком мало свобод дают, другой, что слишком много; один ропщет на то, что власть бездействует, другой – на то, что власть чересчур достаточно действует; одни находят, что глупость нас одолела, другие – что слишком мы умны стали; третьи, наконец, участвуют во всех пакостях и, хохоча, приговаривают: ну где такое безобразие видано?! Даже расхитители казенного имущества – и те недовольны, что скоро нечего расхищать будет. И всякий требует лично для себя конституции…

— Ага, как это там у вас в «Культурной тоске»: «Я сидел дома и, по обыкновению, не знал, что с собой делать. Чего-то хотелось: не то конституций, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать.

— Эта всеобщность недовольства, сопряженная с пожеланием самых приятных проектов лично для себя и с полнейшим равнодушием относительно жизненной обстановки соседа, представляется для меня фактом тем более замечательным, что фрондерство, по-видимому, заползает в сердце самых твердынь.

За примерами ходить недалеко. Когда делили между чиновниками сначала западные губернии, а впоследствии Уфимскую, то мы были свидетелями явлений, поистине поразительных. Казалось бы, уж на что лучше: урвал кусок казенного пирога – и проваливай! Так нет же, тут-то именно и разыгрались во всей силе свара, ненависть, глумление и всякое бесстыжество, главною мишенью для которых – увы! – послужила именно та самая неоскудевающая рука, которая и дележку-то с тою специальною целью предприняла, чтоб угобзить господ чиновников и, само собой разумеется, в то же время положить начало корпорации довольных. Пускай, мол, хоть малый прыщ вначале вскочит, а потом, не торопясь да богу помолясь, и большого волдыря дождемся…

А между тем вышло совсем, совсем напротив.

Я помню, иду я в разгар одного из таких дележей по Невскому и думаю: непременно встречу кого-нибудь из знакомых, который хоть что-нибудь да утащил. Узнаю, как и что, да тут же уж кстати и поздравлю с благополучным похищением. И точно, едва я успел сойти с Аничкина моста, смотрю, его превосходительство Петр Петрович идет.

– Урвали? – спрашиваю.

– Помилуйте! на что похоже! выбросили кусок, да еще ограничивают! Говорят, пользуйся так-то и так-то: лесу не руби, травы не мни, рыбы не лови! А главное, не смей продавать, а эксплуатируй постепенно сам! Ведь только у нас могут проходить даром подобные нелепости.

— А еще некоторые недовольны тем, что Россия, дескать, противопоставила себя «цивилизованному Западу».

— Помнится, когда нам в первый раз отворили двери за границу, то мне думалось: напрасно нас, русских, за границу стали пускать – наверное, мы заразимся. И точно, примеры заражения случались в то время нередко.

Приедем мы, бывало, за границу, и точно голодные накинемся. Формы правления – прекраснейшие, климат – хоть в одной рубашке ходи, табльдоты и рестораны – и того лучше. Нигде не кричат караул, нигде не грозят свести в участок, не заезжают, не напоминают о Кузьке и его родственницах. Мудрено ли, что при таких условиях ни Валдайские горы, ни Палкин трактир не пойдут на ум, а того меньше крутогорский губернатор Петр Толстолобов.

Ах, и сквернословили же мы в это веселое время! Смешные анекдоты так и лились рекой из уст культурных сынов России. «La Russie… xa-xa!» «le peuple russe… xa-xa!» «les boyards russes… xa-xa!» «Да вы знаете ли, что наш рубль полтинник стоит… ха-ха!» «Да вы знаете ли, что у нас целую губернию на днях чиновники растащили… ха-ха!» «Где это видано… ха-ха!»

Словом сказать, сыны России не только не сдерживали себя, но шли друг другу на перебой, как бы опасаясь, чтоб кто-нибудь не успел напаскудить прежде. И ежели репертуар «рассказов из русского быта» оказывался довольно скудным, то совсем не от недостатка желания сквернословить, а скорее от неумения пользоваться материалом и от недостатка изобретательности. Само собой разумеется, что западные люди, выслушивая эти рассказы, выводили из них не особенно лестные для России заключения.

— У многих русских не только в ваше время, но и до сих пор – комплекс неполноценности перед иностранцами.

— Русскому человеку всякий иностранец кажется высшим организмом, который может и мыслить, и выражать свою мысль; перед каждым он ежится и трусит, потому что кто ж его знает? а вдруг недоглядишь за собой и сделаешь невесть какое невежество! В России он ехал на перекладных и колотил по зубам ямщиков; за границей он пересел в вагон и не знает, как и перед кем излить свою благодарную душу. Он заигрывает с кондуктором и стремится поцеловать его в плечико (потому что ведь, известно, у нас нет средины: либо в рыло, либо ручку пожалуйте!); он заговаривает со своим vis-à-vis и все-то удивляется, все-то удивляется, все-то ахает! «Я россиянин, следовательно, я дурак, следовательно, от меня пахнет», — говорит вся его съежившаяся фигура.

— Vous êtes russe, monsieur?[1] — спрашивают его.

— Oui-с; да̀-с! — бормочет сконфуженный россиянин. — Ne désirez-vous pas du champagne?[2]

И рад-радехонек, если предложение его принято, ибо тут представляется ему случай предпринять целый ряд растленных рассказов о том, что Россия — страна антропофагов, что в России нельзя жить, что в России не имеется образованного общества, и проч., и проч.

***

Как говорят в русском народе, не было бы счастья, да несчастье помогло. Специальная военная операция многое изменила в нашей стране и многих «вывела на чистую воду». Мы видим, как меняются наша идеология, наша политика, наша армия, наша экономика, наша культура. Мы вспомнили о том, что мы цивилизация с великой историей и культурой, а не сырьевой и культурный придаток Запада. Мы наращиваем военно-промышленный комплекс, переориентировали экспорт на Восток и на Юг, учимся выпускать то, что раньше не умели. Мы учимся воевать так, как воевали наши деды и прадеды. Изменения идут. С трудом, но идут, и видны каждому.

Из страны, слава богу, сбежало огромное количество «персонажей Салтыкова-Щедрина», тех самых, которым «всякий иностранец кажется высшим организмом». Теперь они там, за границей, рассказывают этим «высшим организмам» «о том, что Россия — страна антропофагов, что в России нельзя жить, что в России не имеется образованного общества, и проч., и проч.»

Пусть рассказывают.

А мы еще раз перечитаем русскую классику. И будем помнить, часть персонажей Салтыкова-Щедрина, слава богу, сбежала, а часть, черт возьми, – осталась и ждет.

Фото из открытых источников

[1] Вы русский, мсьё? (фр.)

[2] Не желаете ли шампанского? (фр.)