К 170-ЛЕТИЮ ОКОНЧАНИЯ
Мы продолжаем осмыслять итоги Крымской войны в ее связи с событиями сегодняшнего (и завтрашнего) дня. В идеологическом, мировоззренческом фундаменте как Крымской войны 1853-1856 годов, так и Специальной военной операции 2022-«никто не знает какого» годов лежит многовековая русофобия Запада.
И тогда, 170 лет назад, и сейчас коллективный Запад воевал и воюет с варварами. Представления о России идеологов Крымской войны отлично иллюстрирует опубликованная в 1843 году и мгновенно ставшая бестселлером книга французского барона Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году».
«Беспорядочные и непомерные амбиции, какие могут прорасти только в душе угнетенных и питаться несчастьем целой нации, бурлят в сердцах русского народа, — врал барон. — Эта нация по существу захватническая: она в своем униженном положении лелеет надежду распространить господство на других; размышления о славе и грядущем богатстве отвлекают ее от испытываемого позора, и, чтобы отмыться от кощунственной жертвы в виде публичной и личной свободы, раб, стоя на коленях, мечтает о мировом господстве».
К началу XXI века сочинение де Кюстина переведено на английский, немецкий, испанский, итальянский и многие другие языки, переиздано десятки раз и продолжает оставаться настольной книгой русофоба.
«Ни один советолог еще ничего не добавил к прозрениям де Кюстина в том, что касается русского характера и византийской природы русской политической системы», — был уверен Збигнев Бжезинский.
Во время Крымской войны боевые действия велись не только на полуострове, но и на Кавказe, в Дунайских княжествах, на Балтийском, Азовском, Белом и Баренцевом морях, а также на Камчатке. При этом у нее был еще один, новый фронт в истории войн – информационно-пропагандистский.
Крым стал тем полигоном, на котором впервые были обкатаны технологии информационной войны, отныне ставшей таким же видом боевых действий, как и все остальные, разве что крови проливалось меньше.
Этому способствовали прежде всего два фактора: возрастание скорости прохождения информации, произошедшее благодаря появлению такого технического новшества, как электрический телеграф, и появление штатных корреспондентов СМИ на театрах военных действий.
Отмечу, что, увы, и тогда, и сейчас Россия проигрывала (проигрывает) Западу в том, что касается технологических характеристик доставки информации. Британцы проложили телеграфный кабель по дну Черного моря от своей базы в Балаклаве до Варны к апрелю 1855 года, и после этого в Санкт-Петербурге, в столице, о событиях на фронте иногда узнавали из лондонской «Таймс».
При этом наши сообщения доставлялись из Крыма в Петербург фельдъегерской почтой. Сравните это с сегодняшней ситуацией на поле боя, когда враги с первых дней СВО используют «Старлинк», а мы только-только разворачиваем свой «Рассвет».
Кстати, по итогам Крымской войны британцы добились на Парижском конгрессе права на строительство через территорию России Индо-Европейского телеграфа Лондон – Калькутта. Его линия проходила через Киев, Одессу, Симферополь, Керчь, Батуми, Тифлис и далее Тегеран, Карачи, Калькутту. Несколько столбов этого телеграфа сохранились в Крыму до сих пор.
Именно на Крымской войне делали свои первые шаги как европейская, так и российская военная журналистика.
Редактор лондонской «Таймс» Джон Дилейн отправил освещать военные действия Уильяма Рассела — первого военного корреспондента в истории британской прессы.
Его статьи вдохновляли поэтов, строки репортажей становились крылатыми выражениями, а разоблачения военных и политических кругов фактически привели в начале 1855 года к отставке правительства лорда Абердина и к смене военного руководства.
Новым премьер-министром стал упоминавшийся выше лорд Палмерстон, и, надо признать, в итоге британцы заметно улучшили снабжение своей армии и логистику войны, что во многом и позволило им в сентябре 1855 года взять южную часть Севастополя.
Во французской военной журналистике похожую роль сыграл Фредерик Жозеф де Базанкур. Если Уильям Рассел и Фредерик Жозеф де Базанкур были первыми европейскими пишущими военными корреспондентами, то британец Роджер Фентон стоял у истоков военной фотожурналистики. И это тоже происходило на фронтах Крымской войны.
Наш ответ Расселу, Базанкуру и Фентону дали Лев Толстой, Николай Сокальский, Аркадий Столыпин, Николай Берг.
Защищавший Севастополь от армады тогдашнего коллективного Запада подпоручик Лев Толстой и его друзья задумали издавать военный журнал, который предполагали назвать сначала «Солдатским вестником», а потом «Военным листком». В ноябре 1854 года Лев Толстой писал брату из Севастополя:
«Далее я расскажу тебе, каким образом ты в печати будешь от меня же узнавать о подвигах этих вшивых и сморщенных героев».
«В нашем артиллерийском штабе, состоящем <…> из людей очень хороших и порядочных, родилась мысль издавать военный журнал, с целью поддерживать хороший дух в войске, журнал дешевый (по 3 р.) и популярный, чтобы его читали солдаты».
Ввиду цензурных ограничений из этой затеи ничего не вышло, тем не менее, Лев Толстой создал в Крыму выдающийся образец военной журналистики. Его «Севастопольские рассказы» увидели свет в журнале «Современник» в 1855-1856 годах.
Среди других заметных отечественных публикаций «военкоров XIX века» о Крымской войне следует отметить «Ночную вылазку в Севастополе» Аркадия Столыпина, также опубликованную в «Современнике», статьи Николая Берга в журнале «Москвитянин», цикл солдатских мемуаров Николая Сокальского.
За оборону Севастополя русский офицер (сначала подпоручик, а потом поручик — это звание он получил в марте 1856 года) Толстой был награждён орденом святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», медалями «За защиту Севастополя 1854–1855» и «В память войны 1853–1856 годов».
Однако самая большая заслуга Толстого заключается в том, что он в своих «Севастопольских рассказах» канонизировал российский статус Крыма надёжнее любых юридических документов из области международного права.
Если Трамп, Стармер, Макрон, Мерц или Зеленский хотят узнать, чей Крым на самом деле, им нужно всего-навсего перечитать Толстого.
При этом Толстой отнюдь не закрывал глаза на ошибки, допущенные нашим командованием в ходе Крымской войны. Достаточно вспомнить его знаменитую «Песню про сражение на реке Черной 4 августа 1855 года», в котором подпоручик Толстой принимал участие:
«Как четвёртого числа нас нелегкая несла…» «Чисто писано в бумаге, да забыли про овраги, как по ним ходить», — писал Толстой о планировании сражения российским генералитетом.
Крымская война занимает особое место в истории России и Запада. Она завершилась 170 лет назад, но до сих пор остается в поле внимания ученых, публицистов и средств массовой информации.
Неслучайно американские и европейские медиа и сейчас часто описывают борьбу за полуостров со ссылками на те вроде бы уже очень далекие события.
«Уолл-Стрит Джорнал»: «Новая Крымская война». «Индепендент»: «Новая крымская война: как Украина дала отпор Москве». «Глобал Политишн»: «Ждать ли нам новой Крымской войны?»
Из последних примеров. В конце прошлого года американский политолог Джеффри Сакс в немецкой газете «Берлинер цайтунг» проводит прямые параллели между Крымской войной и нынешним конфликтом между Россией и Западом. Глубинный вопрос Крымской войны: может ли Россия получить признанную роль в черноморско-балканском регионе — пространстве, непосредственно связанном с ее стратегической географией, и при этом не быть превращенной в «агрессора, требующего незамедлительного наказания», говорит Сакс.
Договорное решение было возможным. «Венская нота 1853 года», подготовленная великими державами, должна была согласовать российские интересы с османским суверенитетом и сохранить мир. Но ее погубили недоверие, расхождения в толкованиях и политические стимулы к эскалации. За этим последовали боевые действия в Крыму.
В строгом стратегическом смысле они не были «неизбежны», однако вероятность конфликта выросла, потому что компромисс с Россией для Великобритании и Франции стал политически токсичным.
Последствия оказались для Европы контрпродуктивными: огромные потери, отсутствие устойчивой архитектуры безопасности и закрепление идеологического рефлекса, согласно которому Россия становится «исключением» из обычной практики дипломатических переговоров великих держав.
Иными словами, отвергая российские опасения в сфере безопасности, Европа не добилась безопасности для себя. Напротив, она создала более длинный цикл враждебности, из-за которого последующие кризисы стало труднее разрешать.
С тех пор прошло 170 лет, а алгоритм развития конфликта между Россией и Западом остался прежним.
Пожалуй, именно Крымская война — главный или, во всяком случае, один из главных образов прошлого, с помощью которого на Западе осмысливается ситуация на полуострове.
С одной стороны, эти сравнения носят стихийный характер и обусловлены желанием журналистов и экспертов привлечь внимание к своим статьям резкими, пугающими, бросающимися в глаза образами и заголовками. С другой, активная апелляция к событиям 170-летней давности означает, что они живы в историческом сознании, исторической памяти западного общества, а Крым по-прежнему является одним из ключевых стратегических регионов, за которые идет серьезная борьба между ведущими мировыми державами.
Первые российские военные корреспонденты периода Крымской войны Лев Толстой, Николай Сокальский, Аркадий Столыпин, Николай Берг не только навсегда вошли в историю отечественной журналистики, но и оставили нам до сих пор не потерявшие своей актуальности образцы литературного мастерства и любви к Родине.
Десятилетия спустя, в годы Великой Отечественной войны, толстовскую традицию продолжили Михаил Шолохов, Константин Симонов, Илья Эренбург, Борис Полевой, Александр Твардовский, Евгений Долматовский, Леонид Леонов. Сегодня, в дни новой Крымской войны, в этот строй встали Захар Прилепин, Александр Сладков, Александр Коц, Дмитрий Стешин, Евгений Поддубный и их коллеги.
Иллюстрация сгенерирована нейросетью
