ОТКРЫВАЕМ ДЛЯ СЕБЯ СВОЮ СТРАНУ
КРУГЛЫЙ СТОЛ «КРЫМСКОГО ЭХА»
Ну, что ж, о судьбах мира и России (см. наши первые две главы) мы уже поговорили — пора подумать о моменте, который переживаем прямо сейчас. А переживаем мы очень сильно: весь мир пришел в движение, уверенно погружается в глубочайший кризис, никакие международные законы не действуют… Чем всё это закончится? Сможем ли мы всех убедить в своей правоте? Чего нам больше всего стоит опасаться? И после какого момента пора начинать кричать: «Всё пропало, вокзал уходит»? Или мы знаем, что всё идёт как надо?
А Россия — она хочет, чтобы побыстрее СВО закончилось и все опять с нами начали дружить, попутно сняв санкции? Или Россия уже осознала свой интерес и будет биться до конца? Какая партия в России побеждает: миролюбивых «голубей» или ненасытных «ястребов»?
В разговоре по-прежнему участвуют два преподавателя Крымского федерального университета Андрей Никифоров (политолог, на фото слева) и Сергей Киселев (географ, на фото в центре) и директор Центрального музея Тавриды Андрей Мальгин (на фото справа). Мы еще пригласили на разговор одного из учеников Сергея Киселева, журналиста Сергея Клёнова, он представляет молодое поколение. Мы все давно друг друга знаем, общаемся на «ты», несмотря на все звания и должности, хорошо понимаем, кто как мыслит.
***
Андрей Никифоров: Россия очень разная. Мы видим уходящие колонны с красными кумачовыми транспарантами; есть наследники 90-х и нулевых годов (причём, в симбиозе); есть нечто такое, что родилось в рамках «крымского консенсуса»; что-то, по всей видимости, формируется сейчас.
Я имею в виду тех, кто более или менее заявляет о себе; говорить об их доле в обществе, об общественных настроениях тяжело без серьезных замеров. Конечно, можно пытаться что-то улавливать, но в такой огромной и разной стране попробуй улови! Мы можем чувствовать, как меняются настроения в Крыму. А по стране для этого надо, как минимум, ездить, причём постоянно (но тогда перестанешь чувствовать, что в Крыму происходит).
Поэтому, на мой взгляд, есть смысл говорить об активных группах, том самом активном меньшинстве, которое очень разное, и оно расколото.
Этот раскол не конфронтационный, скорее, это разные ожидания от будущего. Кому-то очень важно поскорее сбросить себя все тяготы этой войны (хотя как раз для них они минимальны) и вернуться к тому, что было до возвращения Крыма. Они готовы идти на уступки — но кто же им даст? Другие хотят, как говорится, на почётных условиях вырулить к некой ничьей, которую можно было бы своим выдать за победу.
Но есть и такие, кто чувствует необходимость доведения всего этого до логического конца — до конца Украины, потому что только это исчерпывает конфликт на украинском треке.
Корр: но конфликт в обществе явно сегодняшним днем не заканчивается, даже если пушки умолкнут!
Андрей Никифоров: если мы остановим его на такой фазе, которая может позволить украинству возродиться в какой угодно ипостаси, мы обречены на повторение чего-то подобного. Не мы, так наши дети и внуки. Но есть и другой вопрос: как общество трансформируется по завершении этого конфликта в зависимости от того, с каким результатом он закончится? По-моему, это даже важнее, чем те условия, на которых наступит мир.
Президент прямо говорил, что новая политическая элита формируется как раз на этих полях СВО. Это надежда. Это та самая соломинка, за которую хватаются. Мне кажется, президент чувствует своё одиночество, потому что на тот слой, с которым он сейчас работает, опереться невозможно. Поэтому ему приходится маневрировать между различными течениями, подтягивать каких-то своих друзей, к которым хотя бы на личном уровне есть определённое доверие. Но такого однозначного слоя, на который можно было бы безоговорочно опереться, сейчас нет. А стабильность системе может придать только наличие такого слоя: именно в его рамках осуществляется преемственность, передача власти.
Ведь люди не вечны. И наступит момент, когда кто-то другой должен будет встать во главе государства. И если к тому времени правящий слой не сформируется, то…
Корр: а ему хватит времени, чтобы этот слой появился?
Андрей Никифоров: может быть да, может — нет. Да и станет ли вообще таким слоем ветеранское сообщество? Вспомните, такая же потребность была в конце 80-х — начале 90-х годов. И были ветераны Афганистана. Мало того, они консолидировались, сгруппировались.
Андрей Мальгин: …и стали частью криминала.
Андрей Никифоров: их по сути дела вытеснили в этот криминалитет.
Корр: а вытеснили почему: потому что от имени государства был сформулирован им ответ: «Я вас туда не посылал»! А государство промолчало.
Андрей Никифоров: потому что в государстве была другая элита. Их, что говорится, пустили под откос. Они под откосом и нашли возможность консолидироваться в этой полукриминальной среде. Точнее, принесли туда свою консолидацию.
Был и другой пример. После Великой Отечественной войны государство забыло о ветеранах — примерно так же, как через 40 лет об афганцах. Считалось неприличным появляться с боевыми наградами в обществе. А какой была судьба инвалидов войны?..
И только в середине 60-х годов появилась песня «Фронтовики, наденьте ордена!». И не только песня. Леонид Ильич Брежнев поставил на этот слой и его продвинул. И это породило эпоху невиданной ни до, ни после стабильности, которую потом назвали застоем. В рамках этой эпохи человек в полной мере мог быть уверен в завтрашнем дне (в смысле дня, а не дна). Люди имели свободное время на всякие хобби, на досуг в компаниях; установилось относительное благополучие.
Но вот этот слой просто израсходовался, ушел по естественным причинам — и Советского Союза и не стало. Фронтовики не смогли обеспечить преемственности, потому что следующего слоя просто не сложилось. Точнее, сложилось что-то — и это «что-то» как раз и развалило страну.
Но становление аппарата преемственности — задача на следующие 20 лет. А вопрос ближайшего десятилетия — такой слой возникнет или нет. Если не появится, мы получим период неопределённости, очередного хаоса.
Может быть, кривая нас вывезет — опять же, Господь управит, — ещё кого-нибудь пошлёт на смену президенту. Или захочет погрузить нас в очередную полосу испытаний — для своих целей, в рамках своего замысла. Кто его знает… Если рассчитывать на самих себя, а только из этого и надо исходить, то ключевой момент переживаемого периода — по-прежнему «кадры решают всё».
На нас сейчас надвигается волна воинствующей безграмотности, поскольку система образования как СИСТЕМА, не существует. Сейчас человек, работающий в этой сфере, пытающийся и умеющий дать качественный результат, не в состоянии преодолеть обстоятельства, которые не позволяют научить вообще никого и ничему — комплексно, по-настоящему, как хотелось бы.
И это касается не только всякого рода гуманитариев. Во всяких физиках, математиках, в различных ведомственно-профильных, технических вузах, примерно та же самая ситуация.
Посмотрите, сейчас периодически уходят из жизни руководители тех или иных НИИ. Им, как правило, за 80 или под 80. Они не потому так долго работали, что держались за кресла так, что из них достать их можно только вперёд ногами. Они так долго задержались на командных высотах потому, что действительно им никто на смену не приходит; на этих стариках всё держится, на наработанных заделах, созданных ещё в 70-е — 80-е годы.
Те же новые виды вооружений — это не какие-то прорывы сегодняшнего или даже вчерашнего дня. Это оттуда ещё. А дальше — всё, дальше разрыв, пустота, которую, если не заполнить, то дальше мы эту пропасть будем всё более и более ощущать. Здесь пока работает инерция, но она просто оттягивает расплату за то, что сейчас происходит, за эту нашу беспечность, в которую погружены все те, кто должен отвечать за качественное образование, за систему, за подготовку, за уровень образования. Всё это сейчас находится в бешеном загоне…
Сергей Киселёв: Анекдот по этому поводу. Топ-менеджер предприятия делает замечание сварщику шестого разряда, а сварщик ему отвечает: «Если что-то не нравится, то можешь идти на улицу. Там таких как ты целая очередь стоит».
Времена изменились, потеряны компетенции…
Андрей Мальгин: это тема очень сложная, потому что мы находимся внутри процесса.
Корр: но это тоже интересно, как мы видим ситуацию, именно находясь внутри незаконченного процесса.
Андрей Мальгин: …процесс этот затрагивает разные пласты сознания, подсознания. Только когда пройдёт какое-то время, мы сможем понять вектор движения. Сейчас его не понимаем; мы можем только пытаться охарактеризовать состояние интеллектуальной части общества и сказать: нам ближе точка зрения такая или иная из того, что мы здесь видим.
Конечно, для определённой части интеллектуальной элиты (я беру не либералов, а, так сказать, условно-патриотический спектр), то, что произошло — это прежде всего огромная трагедия. Почему? Они здесь видят прежде всего разлом внутри ядра русского народа. Война между русскими и украинцами — воспринимается как война в ядре. И этот круг людей воспринимает эту ситуацию как экзистенциальную, трагическую. Они в основном молчат, высказываются очень редко: понимают, что неизвестно, куда это приведёт и срастётся ли дальше империя.
Есть и другие моральные страдальцы. Для них огромным шоком стало то, что мы не победили сразу. Это, например, люди типа Стрелкова: они не смогли его как-то внутри себя пережить.
Но есть и та категория людей, для которых война быстро стала «мать родна». К ним относятся, например, те, кто видит в самом состоянии войны средство обновления и перерождения нашей цивилизации, нашего государства.
Эти точки зрения присутствуют сейчас в нашем обществе.
Корр: и непонятно, какое из них общество выберет.
Андрей Мальгин: нельзя сказать, что будет доминировать через какое-то время.
Андрей Никифоров: они взаимоисключающие.
Андрей Мальгин: там есть еще масса пересечений. На самом деле, конечно, мы находимся сейчас в рубежной позиции развития нашего коллективного менталитета. Надеюсь, что восторжествует некий оптимистический взгляд и подход ко всему этому делу.
А насчёт военных элит я в принципе согласен, у нас же есть разные примеры — скажем, как повели себя декабристы, победители Наполеона. Иосиф Виссарионович тоже имел собственное представление, что такое военная элита — 37-й, 38-й, 50-е годы. Хрущёв действовал по-своему…
Они понимали, что это вообще непредсказуемое сообщество. Его им удалось оседлать, хотя, наверное, правильнее сказать, скрутить в бараний рог. И только Леонид Ильич, поскольку его предшественники сильно с этой элитой поработали, сказал: «Фронтовики, наденьте ордена, теперь вам можно».
Поэтому я не берусь строить какие-то прогнозы. В общем, это решительный, конечно, момент в нашей истории.
Также мне хочется верить, что какие-то пессимистические взгляды на развитие нынешних событий не возобладают. И мы всё-таки мы придём к победе, которая обществу пока не рисуется в каких-то конкретный образах, но это ощущение определенно присутствует.
За последние четверть века русское общество изменилось: оно стало понимать свой интерес. Оно начало себя уважать, и это важно.
Корр: А мы можем в нынешнем состоянии российского общества победить внешних врагов или нам чего-то ещё не хватает?
Андрей Мальгин: как показали реалии, — можем. Конечно, если не слишком будем гордиться этим фактом и поддаваться влиянию собственной пропаганды и считать, что у нас она «в кармане». Опять же, я принципиально не хотел бы рисовать какие-то конкретные формы.
Корр: итоговый формат победы непредсказуем, понятно.
Андрей Мальгин: мы могли бы быть потрясены до основания. Про русское общество нельзя сказать, глыбой оно стоит или не глыбой, но определённая устойчивость явно проявлена. Пережили мятеж Пригожина, харьковское отступление — в принципе, это могло бы стать сильным потрясением, привести к непредсказуемым последствиям…
Корр: за эти годы у меня сложилась ассоциация: скала-Россия, волны — внешние враги. Волны бьются, отступают и вновь накатывают. Но мы же скала! Выдержим?
Андрей Мальгин: надеюсь, выдержим.
Сергей Киселёв: а у меня всё приземлённо до предела. Андрей говорил о военной элите, и я вспомнил русского генерала немецкого происхождения Кульнева, который погиб под Смоленском во время Отечественной войны 1812 года. Ему принадлежит примечательное высказывание в письме к брату: «Люблю Россию! Хороша она, матушка, еще и тем, что у нас в каком-нибудь углу да обязательно дерутся…» Ну, вот такая психология этой прослойки общества. Мы же как потомки преимущественно крестьянского сословия любим тишину и спокойствие.
Давайте зададим себе вопрос: почему президент вдруг, казалось бы, в таких жестких сегодняшних условиях объявляет 2027 год Годом географии? А я вам объясню: это к тому вопросу, на что и кого он хочет опереться в своей политике.
Не сосчитать, сколько лет пропаганда, направленная на российского обывателя… да что там российского! – еще позднесоветский кинематограф любовно показывал нам все эти пачки «Мальборо», бутылки виски и где-то снятое в Прибалтике кино про Запад. Смехотворное и тошнотворное зрелище — зато смотрели: «о, как там люди живут!». У тебя здесь натуральная еда, у тебя бесплатная медицина, лучшее образование — но на них же нет такой яркой и красивой обертки! Нас убеждали, что «хорошо» — где-то там, в Лос-Анджелесе, в Лондоне, в Париже…
Не все же знали и до сих пор не все знают, что под Эйфелевой башней тебя могут запросто ограбить, а в Сан-Франциско нож к горлу приставляют лишь за то, что ты не в тот квартал зашёл. Только когда с этим столкнешься лично, то начинаешь понимать, как здорово жить в «посконной» России-матушке, на тихих, спокойных улицах родных городов.
Время 1990-х давно прошло. В центре всей нашей внутренней и внешней политики, как мне видится, на ближайшие десятилетия должен стать россиецентризм, когда для российских граждан именно Россия будет главным объектом познания, без которого невозможно формирование самосознания народа.
Мы не можем любить абстрактные вещи. Мы любим то, что знаем. А для того, чтобы что-то знать, мы должны иметь возможность познавать. И познание России становится одним из основных факторов нашей внутренней жизни: путешествия, фильмы, литература, содержание учебных программ, компьютерных игр…
Когда я учился в школе, наши ученики ездили в ГДР, а немцы приезжали к нам, жили в наших семьях — так мы устанавливали контакт, понимание. Давайте вспомним сегодня об этой практике и сделаем так, чтобы крымские ученики ездили в Якутию, Карелию, а оттуда приезжали к нам! Это не просто расширение кругозора, познание ради любопытства образа жизни разных регионов России, но и связывание нас в единую пространственно-государственную целостность.
А сейчас все наши туристические фирмы на 95% работают на вывоз отдыхающего контингента на пляжи Турции, Египта и так далее…
Россия очень красивая страна! Мне повезло увидеть и тайгу, и разные горы, и степи, и наши российские пустыни, которые в определённые времена года просто великолепны. Едем по нашей стране, смотрим наши города, изучаем наши культурно-исторические памятники, число которых огромно!
Например, Крыму, где каждая пядь земли пронизана историей. В наших музеях собраны сокровища мирового уровня, но мы часто проходим мимо них. Вот где должен быть пиар, реклама всех видов! Но тут главное, чтоб не превратить встречу с артефактами культуры в дешевое цифровое шоу, что мы, увы, бывает, видим. Тем не менее, в последнее время музейные залы стали заполняться — надеюсь, людей там будет становиться все больше и больше.
Сергей Клёнов: мне кажется, что главный тренд —как раз в том, что россиецентризм неизбежен. Еще до начала СВО мне представлялось, что бо́льшую угрозу несут для нас не внешние военные силы, а то, что спокойно существовало внутри — то, что сейчас справедливо очерчено плашками «иноагент», «экстремистская организация» и пр.
И в какой-то момент они имели огромное влияние — те же протесты откровенного врага нашей страны Навального, внесенного в перечень экстремистов, — он раз за разом показывал, что угроза переформатирования сознания общества была реальная. Когда началось СВО и в сентябре 2022го года объявили частичную мобилизацию, начались потоки релокантов за границу. Это стало как раз показателем того, насколько на самом деле сильно было влияние тех структур, которые работали внутри страны против России.
А вот внешние ограничения, которые обрушились на Россию: всевозможные санкции, усложнение туристических поездок и за границу и закрытие магазинов с «брендами», каких-то привычных сервисов и всё прочее — породило в стране сильное движение в сторону своего, отечественного. Это и даже американская пресса подметила, насколько люди с большим удовольствием от чистого сердца заказывают стейки в ресторанах из говядины от коров, выращенных в России, покупают русские бренды одежды и как охотнее стали путешествовать по стране.
Пока, правда, это ещё не стало всеобъемлющим трендом, как у тех же американцев, у которых почти нет поездок за рубеж. Но тем не менее, уже можно прочитать такое: по итогам 10 месяцев внутренний туризм вырос на 5%, совершено 76,2 млн поездок. Если этому хорошему делу ещё помочь экономически, обеспечить инфраструктуру, дороги хорошие проложить, какие-то льготы налоговые обеспечить… Как известно, посещаемость того музея выше, к которому ведет ровная дорога и есть парковка.
И люди, которые, в общем-то, десятилетиями слышали, что Россия — это очень плохо, а всё хорошее есть только за пределами России, столкнулись с жёсткой реальностью: оказалось, что «люди со светлыми лицами», желают лично ему всего плохого только потому, что у него паспорт «не того» цвета.
То есть они задумались, переосмыслили, присмотрелись к своему. Этот процесс уже неизбежно идёт — разрушающую нас тенденцию сломали. Мы идем в сторону россиецентричности (кстати, в Крыму уже сплошь и рядом можно увидеть российские флаги на обычных жилых домах — их вывешивают без чьего-то приказа, просто в свое удовольствие).
И будет продолжаться — если, конечно, не появятся желающие на общенациональном уровне учить нас, как нам Россию любить. Впрочем, у нас периоды запретительства чередуются с периодами разрешительства. Если остановить эту дикую «культуру запретов» что сверху, что снизу, всё будет замечательно.
Сергей Киселёв: многие слышали такое высказывание: «что кричишь, как оглашенный!». Оглашёнными в раннем христианстве называли тех, кто готовился принять обряд Крещения. На территории Херсонеса многие видели храм с колоннами. Перед ним было специальное помещение (притвор), где и находились готовящиеся к таинству Крещения. По существовавшим в те времена правилам, они не допускались к молитве внутри храма, но на вопрос о том, веруют ли они во Христа, бывшие язычники должны были громко и радостно кричать, что как бы должно было продемонстрировать их веру.
Многие нынешние «патриоты за деньги», которые совсем недавно ещё исповедовали приверженность либеральным ценностям Запада, часто выступают в роли таких оглашённых: им надо «прокричаться», доказав этим свою новую «любовь» в расчёте, что потом их пустят в наш храм, они очистятся и станут «верующими»…
Серёжа очень важную вещь сказал, я её тоже когда-то по-своему осмыслил. В нашей национальной культуре все мальчики с детства растут, понимая, что в будущем они — воины. И тот, кто служил в армии, и тот, кто не служил, — он воин. И даже самый задрипанный релокант, бежавший из России через перевал в Грузии, крутя педали на своём велосипеде — он почему сваливал? Потому, что он знал, что ему его воинский долг придётся исполнить. А на войне погибают. Он к такому повороту своей судьбы был не готов, но в глубине души все равно точно знал, что он воин.
Посмотрите на фотографии георгиевских кавалеров XIX века: богатырей, косая сажень в плечах, вы там не увидите. Большинство из них самые заурядные мужики, внешне совсем не похожие на атлетов — а у него вся грудь в Георгиях. Всё дело в духе, этот дух лежит в основе нашей цивилизации. И пока у нас есть враг, мы и дальше будем его носителями. А вот если наши враги «вдруг» станут нашими «друзьями», то это для России и будет самая большая опасность…
***
Корр: сейчас — самый последний вопрос, без которого нельзя обойтись. Россия расширяется, вбирает в себя новые территории, новых людей, новый опыт. Мы уже здесь говорили о высказанном предположении о пропорциях 70 на 30%[1]. А я считаю, что стопроцентно наших людей там всего ничего — это те, которые остались под бомбёжками ждать русского солдата.
Когда эта территория успокоится, когда начнётся восстановление, сможет ли Россия справиться с наследием Украины на своих новых-старых землях? Что для этого нужно? заселить россиянами? Или ждать, когда все любители украинского нацизма помрут и придут уже нами воспитанные их дети и внуки? или что?
Это угроза для России или это подспорье для России?
Андрей Никифоров: это угроза для России последние лет 400, даже больше, где-то примерно с рубежа 16-17 веков, когда ещё никакого украинства окончательно не сложилось, но элементы его уже были и представляли угрозу. Они себя показали в Смутное время, потом участвовали в смоленской войне — тот же самый Хмельницкий. Потом они втёрлись, так сказать, влились, в состав, внутрь России, продолжая гадить. Сергей Клёнов: а в 1917 году, получается, вообще разгулялись…
Андрей Никифоров: но самое главное: почему они так долго внутри удержались и почему за это время их не переварили? Хотя, конечно, какие-то куски переваривали — из кого-то сделали Черноморское, оно же Кубанское, казачество, из кого-то — санкт-петербургское чиновничество и так далее. Но не всех. Какая-то зараза, болезнетворные элементы продолжали оставаться.
Чего они боятся больше всего? Правды. Историческая правда об их происхождении, об их судьбе, о том же легендарном Хмельницком… У нас на Хмельницкого готовы молиться, не зная на самом деле того, что было взаправду. Или, допустим, теория Костомарова, который не стал совсем уж отрезать украинство от общего восточно-славянского корня, но придумал «три братских народа» — а потом советская пропаганда с этим носилась как с писаной торбой. Да и нынешняя от этой полуправды не освободилась. На этом воспитали многие поколения.
И эта полуправда нас настолько разоружает перед этой угрозой, что мы дождались, когда она стала смертельной. Пока мы не скажем им правду о них самих, себе — о самих себе, мы можем как угодно считать эти проценты, но окончательно с украинством разобраться не сможем.
Донести эту правду можно только полной денацификацией инфицированного нацизмом украинского общества. Но возможна ли она без установления контроля нашего государства над территорией, подлежащей денацификации? Если где-то за пределами этого контроля какой-то кусок останется, подукраинцы будут и дальше во лжи пребывать. А это значит, жди очередного возрождения укро-нацизма.
Но если правда восторжествует, то всё переварится, всё вернётся в норму, вся грязь растворится. В конце концов, те, кому будет совершенно нестерпимо существовать с нами, под лучами правды, драпанут куда-то позападнее, в рассеяние.
Не знаю, восстановится ли полностью нарушенное единство, но этого единства и так уже очень давно не было. Века. Поэтому и восстанавливать его придётся, по всей видимости, не год, не два и даже не десятилетия.
Андрей Мальгин: для России, да, задача не новая. И в прежние времена она решалась разными способами. Безусловно, Россия будет влиять на тех, кто остаётся на этих территориях. И эти территории будут обязательно влиять на всю Россию, ментально влиять.
Да, жители «новых-старых» наших территорий отличаются от населения, скажем, среднего Поволжья, но всё равно это русские люди. Это одна из сильных сторон России: разнообразие и готовность при всей жёсткой вертикали власти, при всём том, что сегодня критиковалось, — это всё-таки открытость к большому разнообразию.
Я думаю, что, когда всё успокоится, устаканится, мы ещё много хорошего сможем сказать о наших соотечественниках — бывших, новых и наших будущих.
Сергей Киселёв: да, кто ещё каких-то 20 лет назад мог представить, что в рядах российской армии плечом к плечу будут сражаться чеченцы? Кто мог представить, что появится такой генерал Алаудинов, Герой России. Но мы сегодня это видим!..
Россия разная, разнообразная, и поэтому единой какой-то политики для различных регионов России существовать не должно. И сложность государственного управления в России заключается именно в том, что перед управляющим классом стоят очень непростые задачи разработки и проведения разных политик. Естественно, что политика в отношении, допустим, народов Кавказа и народов Севера или Юго-Западной России должна быть разной.
Но есть нюанс. С международной точки зрения, Россия — страна моноэтичная, она населена преимущественно русскими. Даже до сих пор это больше 80% от всего населения. Если наконец-то власти России поймут, что Россия — это страна русских, и внутренняя политика будет выстраиваться с позиции именно русского взгляда, то многие вопросы, служащие раздражителем в обществе, снимутся естественным образом.
Это вовсе не значит, что какая-то «имперская великодержавная держиморда» будет хлестать по щекам «инородцев». Нет, но не должно быть никаких уступок ни для каких малых народов за счёт интересов русского народа! Никаких национальных квот, никаких национальных привилегий для малых народов в России быть просто не должно. Как и для большого народа!
Если мы живём единой страной, то у нас должны быть равные для всех правовые основания жизни в ней. Хотя и при постоянном напоминании, что Россия — это прежде всего страна русских. Потому что русские умеют всех мирить и утихомиривать.
Корр: и если ты гражданин этой страны, неважно какой национальности, ты должен выполнять то, что требует от тебя российское государство и российские законы. Простая формула.
Сергей Киселёв: и здесь мы не можем не вспомнить события столетней давности и самую провальную, самую опасную, которая и привела ко многим нынешним проблемам, национальную политику большевиков. Хотя я к Красному проекту в принципе отношусь положительно в силу его устремлённости к решению проблем космического масштаба. Хотя Красный проект — он тоже рождён внутри западной идеологии, как и его антиподы. Я отношусь к нему позитивно только потому, что он освободил творческую созидательную энергию народа. Другие же проекты почему-то эту народную энергию не вскрыли.
А в народе всё есть, и хорошее, и плохое. Последнее себя проявило с самой чудовищной стороны в большевистской России, когда самоутверждение малых народов происходило за счёт большого русского. И когда сегодня откажутся от позитивной дискриминации русских на всех уровнях, тогда мы уверенно сможем говорить, будет ли успешной наша политика в отношении юго-западной части России.
Корр: а вот Запад от русских не отказался: на русофобии, на боязни русских там построили глобальную стратегию нападения на Россию и оправдание своих агрессивных действий.
Сергей Киселёв: повторю то, что говорил в своё время Николай Данилевский о Европе: «Для меня Европа напоминает отрыжку гадчайшего табаку и мерзейшего пива». При этом знаю лично европейцев, очень милых, интеллектуально развитых, для которых мы угрозы точно никакой не представляем. Такие есть не только в Европе, но и в Америке, и их достаточно много, куда больше, чем тех, кто исповедует русофобию.
А те политические нынешние элиты Запада, век которых уже подходит к концу, они, да, исповедуют русофобию как жупел.
Андрей Никифоров: как будут исповедовать и следующие, которые придут этим на смену.
Сергей Клёнов: России нужны эти территории. Она в них нуждается. А раз нужно, то значит, найдётся и способ, как это всё обустроить.
Андрей Никифоров: зависит от выбранной модели. На самом деле для ООО РФ[2], по большому счёту, все эти территории не нужны. Тут надо смотреть, если мы говорим о пространственной конфигурации — для какого она целеполагания?
Сергей Клёнов: отвечая на ваш предыдущий тезис о нехватке ресурсов, даже ООО РФ необходимо и тёплое южное море, и территории вокруг тёплого южного моря, и степные зоны, даже сухие, но там есть большой аграрный потенциал…
Андрей Никифоров: нет, Серёжа. Под этот проект как раз и разваливался Советский Союз: отсекали территории, без которых для нефте- газодобычи можно было обойтись. А раз так — нечего с ними делиться нефте- газодолларами. Так примерно половину населения Советского Союза и вывели за скобки.
Сергей Клёнов: ну, это ж не односторонний процесс был — не то, что бы в Москве сидели и решали: это берем, это не берем! Со стороны тех же национальных республик тоже был запрос на отделение.
Андрей Никифоров: я вернулся сейчас к теме о Годе географии, о котором говорил Сергей (Киселев). Не так важно, в каком, 2026-м или 2027-м он начнётся (хотя хотелось бы, чтобы пораньше), если в этот Год поменяют тарифы на пассажирские перевозки — открыть для себя свою страну можно только в этом случае. А если по ней поездить стоит дороже, чем слетать в какую-нибудь Турцию — что вы от людей-то хотите? Мы в студенческие годы имели необозримо большие возможности для того, чтобы путешествовать по стране, будучи, в общем-то, выходцами из семей с вполне скромным бюджетом. А сегодня это удел богатеньких — среднего класса у нас как-то уже не заводится.
Сергей Клёнов: Любой музей будет намного интереснее, если к нему будет хорошая дорога и парковка.
Андрей Никифоров: …и если он будет по карману. А что такое средний класс, кстати? А это ещё с древнегреческих времён — основа социальной самодеятельности, общественной активности, самостоятельности, самодостаточности, если хотите. Но вот этого, по всей видимости, наша система и боится. А может быть, просто она случайно это всё давит, поскольку в основе — всё ещё естественные монополии, а в них заправляют олигархи. Им средний класс не нужен. Он им даже враждебен.
Фото Сергея Киселёва
[1] Глава 2: «…недавно прошло сообщение, что тогдашний начальник, командующий сухопутными войсками, вспоминал, как им сказали, что на Украине 70% будет за нас, а 30 против. Но получилось наоборот: 70 против, а 30 за нас» — речь о глобальной ошибке накануне СВО.
